Колокол
Русский журнал в Лондоне
Автор: Игорь КоганДата: 2003-10-16 15:44
Комментарии:
Рейтинг:
"Стена дома № 13 подходила к стене соседнего 11-го номера почти вплотную - оставалось не более аршина расстояния. Из дома №13 в этой стене было только три окна - одно из Николкиной угловой, два из соседней книжной, совершенно ненужные (все равно темно), и внизу маленькое подслеповатое оконце, забранное решеткой, из кладовки Василисы, а стена соседнего №11 совершенно глухая. Представьте себе великолепное ущелье в аршин..."
Вот это ущелье я и пытался найти, двигаясь по Андреевскому спуску от Андреевской церкви вниз к Подолу, а потом в обратном направлении.
Когда я читал "Белую гвардию", у меня и в мыслях не было, что дом на Алексеевском спуске (так в романе) существует до сих пор. Но вдруг в "Новом мире" появляется очерк Виктора Некрасова "Дом Турбиных". Было это в начале шестидесятых, когда пресловутая оттепель резко пошла на убыль и даже простое упоминание имен Виктора Некрасова или Михаила Булгакова уже привлекало внимание. А тут оба имени сразу, да и контекст какой-то несоветский, что ли. Некрасов описывал посещение того самого дома на Андреевском спуске. Посещать этот дом я не собирался, потому как дом в Киеве, а я в Москве, и номер его забыл. Вообще почему-то из всего очерка мне врезалось в память только то, что дверь дома открыла Виктору Платоновичу неряшливая старуха, которая, в ответ на его вопрос, сказала: "Мишка Булгаков? Этот бездарный венеролог стал известным писателем?" - и захлопнула дверь перед носом любопытствовавшего.
В Киев я попал случайно. Была там какая-то научная конференция или семинар, посещать которые я обожал. С одной стороны - вроде бы работа, зарплата идет, драгоценные дни отпуска сохраняются, с другой - прекрасный способ отвлечься от ежедневной рутины, встречи со старыми друзьями и сплошной банкет, который начинается в день приезда и заканчивается в день отъезда (как было написано в положении о командировках "день приезда и день отъезда считать за один день"). К тому же гостеприимные хозяева обязательно устраивали какие-нибудь маленькие путешествия и экскурсии. Та научная конференция исключением не была, и во время одной из экскурсий мы оказались около Андреевского собора. Тут меня осенило: ведь это то самое место! Не посетить дом Булгакова в таких обстоятельствах было бы преступлением. На следующий день, легко уговорив одну из командировочных составить мне компанию, я отправился на поиски.
Адрес, как я уже упомянул, из головы улетучился. Из описания дома в романе мне врезалась в память только одна деталь: узкий простенок между домом Турбиных и соседним. Вот его-то, этот узкий простенок, мы и искали. Прочесав спуск дважды, ничего похожего не нашли. Решили поспрашивать аборигенов. Первые результаты были удручающими: никто не знал, не только где жил Булгаков, но и вообще кто он такой. Скоро процесс опрашивания превратился в своеобразную игру. Завидев человека на улице, мы пытались предугадать ответ. Вариантов было всего два. Первый, более частый: "Кто-кто? Булгаков? А кто это?"; и второй, когда человек старается не уронить себя: "Да, да. Слышал. А почему вы решили, что он здесь жил?"
Андреевский спуск - улица недлинная, но очень крутая. Она резко спускается от Андреевского собора, что на вершине, в низину, кна Подол. Почти дойдя до Подола, мы задали свой вопрос пожилому еврею в кацавейке. Вид у него был такой, как будто жил он здесь всегда, хотя на самом деле это было невероятно: как мог еврей в Киеве пережить Бабий Яр? Впрочем, чего не бывает.
"Я знаю, про кого вы спрашиваете", - сказал он и надолго замолчал. Казалось, припоминает соседа, жившего в доме напротив: дескать, ну как же, конечно помню, сухощавый такой, с бабочкой, и всегда сигарета во рту. - "Нет, здесь он не жил, может быть, выше?" Это было уже что-то. Мы вновь начали подъем по спуску.
Завершились поиски неожиданно. Человек, к которому мы даже не обращались (обратились мы к другому, стоявшему рядом, а этот был по виду типичным советским чиновником, что к такому обращаться?), вдруг сказал: "Да вот дом этот, вы перед ним стоите!" И не ограничился словами, провел нас во двор и буквально поставил перед подъездом. Вообще-то входить мы не планировали. Думали: ну, найдем дом, ну, постоим, посмотрим... Мы позвонили. Ответа долго не было. "Звоните, звоните, - напутствовал наш гид, - она, небось, спит еще". Наконец, дверь открылась. "Она" оказалась пожилой женщиной, одетой в потертый домашний халат. "Здравствуйте, вот мы тут... вот, если можно... хотели бы посмотреть...", - проблеял я что-то невразумительное, ни на что не надеясь. "Пожалуйста, - неожиданно ответила женщина, - только сейчас я пол мою. Не могли бы вы зайти попозже, часов в 8 вечера?"
В 8 часов вечера с киевским тортом в руках мы стояли перед дверью. Ах уж этот киевский торт! В Москве это был бы немыслимый деликатес. А здесь - так, обыденщина. Впрочем, все равно красиво.
На этот раз открыли сразу и пригласили в дом. Выяснилось, что зовут женщину Мария Васильевна Лисович. То есть мало того, что она - дочь булгаковского Василисы, персонажа, прямо скажем, не положительного, она еще - и сама отрицательная героиня очерка В. Некрасова, та самая "неряшливая старуха". Это как встретится с Бабой-Ягой, дочкой Кащея Бессмертного...
Войдя в сени, мы пошли не вниз, где по роману жила семья Василисы, а наверх, в апартаменты Турбиных-Булгаковых. Именно здесь жила теперь семья бывшего хозяина дома. Вошли в обширную полутемную гостиную. Прямо перед нами была покрытая белыми изразцами печь, а в центре - большой стол. На столе лежало несколько альбомов с фотографиями, какие-то тетради, старые письма, - хозяйка явно ждала нас. Над столом висел уютный абажур. Не знаю, как насчет стола и абажура, но печь, скорее всего, была та самая, "Саардамский Плотник", замечательная печь, которая на своей ослепительной поверхности несла когда-то различные надписи и рисунки. Сейчас поверхность ее была так же ослепительна, но, увы, надписей и рисунков не несла. Не сохранили, никому не нужно было.
Цели определенной у нас не было, разговор пошел обо всем и ни о чем. Мы не стали спрашивать о визите Некрасова, Марья Васильевна заговорила на эту тему сама. "Понимаете, Виктор Платонович был немного не в себе, - иначе говоря, мелькнуло у меня, в изрядном подпитии, - и я не могла его впустить. Никакого разговора у нас вообще не было. Но я не обижаюсь на него. Ведь у него такая тяжелая жизнь. И он - примерный сын, знали бы вы, как трогательно он заботится о маме..."
Очевидно хозяйка привыкла к темам, которые интересовали визитеров, и смело переходила к ним сама. "Папа совсем не плохо относился к семье Булгаковых, но представьте себе: чья власть в городе, непонятно, ходят какие-то люди, а они, Булгаковы, во весь голос поют "Боже, царя сохрани"! Конечно, папа сделал им замечание..." Потом пошли воспоминания. "Вообще Миша был очень едкий человек. Я дружила с его младшей сестрой, и мы очень его боялись. Обычно он нас не замечал, но иногда вдруг без всякой причины мог сказать что-то очень обидное..."
Оказалось, что Марья Васильевна в течение многих лет была в переписке с многочисленной семьей Булгаковых. Часть полученных писем лежала на столе, она зачитывала отрывки из них. От нее мы узнали, что один из братьев Михаила Афанасьевича, Иван, жил после революции в Париже, играл на балалайке в ресторанах, пил; другой, Николай, тоже жил в Париже, но был профессором Пастеровского института. О судьбе самого известного представителя семейства дочь Вас. Лисовского была прекрасно осведомлена и книги его читала, хотя, естественно, не была согласна с характеристикой папы-Василисы. Пожалуй, на Бабу-Ягу Марья Васильевна не тянула, так что можно было считать ее просто дочерью Кащея Бессмертного.
... Детали этого разговора выветрились из памяти. Осталась аура: мы сидим в гостиной, под низким абажуром, напротив большой печи, покрытой белыми изразцами, - в той самой комнате, где сиживали герои "Белой гвардии" и решали свои проклятые вопросы.
Сразу по возвращении в Москву я записал этот разговор, но во время многочисленных переездов (и немногочисленных обысков) записи пропали. Кто уж теперь знает, что скрывалось в протоколах обысков под словами: "Записи на отдельных листах..." и где эти записи!
"А я вам не верю!", - не сказал, а скорее вскричал Борис Германович Закс, когда я, возвратясь из Киева, сидел у Заксов и делился своими впечатлениями. Квартира Заксов была одним из немногих московских диссидентских пристанищ. Дочь их Юла активно занималась правозащитными делами; сын, Андрей Твердохлебов, был в числе трех основателей комитета прав человека (вместе с А. Д. Сахаровым и В. Н. Чалидзе); в то время он находился в ссылке. Сам Борис Германович долгие годы работал в "Новом Мире", входил в редколлегию журнала, когда главным редактором был Твардовский.
"Почему я вам должен верить, а Виктору нет? Я Некрасова знаю давно, он порядочнейший человек и врать не станет", - продолжил Борис Германович. "Но ведь я рассказываю то, что видел и слышал, а Некрасова вы только читали", - пролепетал я, но Б. Г. был непреклонен.
И тут я понял, что для Бориса Германовича нет разницы, читать ли написанное человеком или разговаривать с ним. Литература в его понимании не терпит ни малейшей лжи. Посему отсутствие Виктора Платоновича во время разговора только осложнило мою задачу. То, что он сказал (написал), уже сказано, уже вырублено топором, и переломить это словами высказанными невозможно. Посему, наверное, и не вызывал сомнений вопрос, кому верить: известному писателю Михаилу Булгакову или неизвестной Марье Васильевне Лисович. Первый навеки припечатал жалкого, трусливого и жадного домохозяина Василису, который для второй был любимым, честнейшим и благороднейшим папой.
В конце концов, какая разница, кем он был на самом деле? Пусть историки и литературоведы решают, отравил ли реальный Сальери реального Моцарта и приказал ли Борис Годунов убить царевича Дмитрия. Для нас же навеки останутся созданные гением Пушкина образы завистника Сальери и измученного угрызениями совести царя Бориса.
То же самое - и с Василисой. Для истории он останется персонажем романа Булгакова, давно живущим своей отдельной от реального Василия Лисовича жизнью.
Наверное, лучше не давать персонажам реальные имена...
"Откуда вы? - спросила нас Марья Васильевна. -... Из Москвы? Пожалуй, вы у меня первые москвичи в этом году. Из-за границы многие едут. А вот из Москвы - редкость..." После этого она достала какую-то амбарную книгу, как выяснилось, книгу посетителей, где мы оставили свои автографы.
Недавно я узнал, что теперь в этой квартире - музей. Туда водят туристов, все им показывают и рассказывают. А та книга посетителей сама превратилась в музейный экспонат - и напоминает, что дом, где жил и творил гениальный Булгаков, помогла сохранить дочь его отрицательного персонажа Василисы.
Рекомендуем посетить:
Вот это ущелье я и пытался найти, двигаясь по Андреевскому спуску от Андреевской церкви вниз к Подолу, а потом в обратном направлении.
Когда я читал "Белую гвардию", у меня и в мыслях не было, что дом на Алексеевском спуске (так в романе) существует до сих пор. Но вдруг в "Новом мире" появляется очерк Виктора Некрасова "Дом Турбиных". Было это в начале шестидесятых, когда пресловутая оттепель резко пошла на убыль и даже простое упоминание имен Виктора Некрасова или Михаила Булгакова уже привлекало внимание. А тут оба имени сразу, да и контекст какой-то несоветский, что ли. Некрасов описывал посещение того самого дома на Андреевском спуске. Посещать этот дом я не собирался, потому как дом в Киеве, а я в Москве, и номер его забыл. Вообще почему-то из всего очерка мне врезалось в память только то, что дверь дома открыла Виктору Платоновичу неряшливая старуха, которая, в ответ на его вопрос, сказала: "Мишка Булгаков? Этот бездарный венеролог стал известным писателем?" - и захлопнула дверь перед носом любопытствовавшего.
В Киев я попал случайно. Была там какая-то научная конференция или семинар, посещать которые я обожал. С одной стороны - вроде бы работа, зарплата идет, драгоценные дни отпуска сохраняются, с другой - прекрасный способ отвлечься от ежедневной рутины, встречи со старыми друзьями и сплошной банкет, который начинается в день приезда и заканчивается в день отъезда (как было написано в положении о командировках "день приезда и день отъезда считать за один день"). К тому же гостеприимные хозяева обязательно устраивали какие-нибудь маленькие путешествия и экскурсии. Та научная конференция исключением не была, и во время одной из экскурсий мы оказались около Андреевского собора. Тут меня осенило: ведь это то самое место! Не посетить дом Булгакова в таких обстоятельствах было бы преступлением. На следующий день, легко уговорив одну из командировочных составить мне компанию, я отправился на поиски.
Адрес, как я уже упомянул, из головы улетучился. Из описания дома в романе мне врезалась в память только одна деталь: узкий простенок между домом Турбиных и соседним. Вот его-то, этот узкий простенок, мы и искали. Прочесав спуск дважды, ничего похожего не нашли. Решили поспрашивать аборигенов. Первые результаты были удручающими: никто не знал, не только где жил Булгаков, но и вообще кто он такой. Скоро процесс опрашивания превратился в своеобразную игру. Завидев человека на улице, мы пытались предугадать ответ. Вариантов было всего два. Первый, более частый: "Кто-кто? Булгаков? А кто это?"; и второй, когда человек старается не уронить себя: "Да, да. Слышал. А почему вы решили, что он здесь жил?"
Андреевский спуск - улица недлинная, но очень крутая. Она резко спускается от Андреевского собора, что на вершине, в низину, кна Подол. Почти дойдя до Подола, мы задали свой вопрос пожилому еврею в кацавейке. Вид у него был такой, как будто жил он здесь всегда, хотя на самом деле это было невероятно: как мог еврей в Киеве пережить Бабий Яр? Впрочем, чего не бывает.
"Я знаю, про кого вы спрашиваете", - сказал он и надолго замолчал. Казалось, припоминает соседа, жившего в доме напротив: дескать, ну как же, конечно помню, сухощавый такой, с бабочкой, и всегда сигарета во рту. - "Нет, здесь он не жил, может быть, выше?" Это было уже что-то. Мы вновь начали подъем по спуску.
Завершились поиски неожиданно. Человек, к которому мы даже не обращались (обратились мы к другому, стоявшему рядом, а этот был по виду типичным советским чиновником, что к такому обращаться?), вдруг сказал: "Да вот дом этот, вы перед ним стоите!" И не ограничился словами, провел нас во двор и буквально поставил перед подъездом. Вообще-то входить мы не планировали. Думали: ну, найдем дом, ну, постоим, посмотрим... Мы позвонили. Ответа долго не было. "Звоните, звоните, - напутствовал наш гид, - она, небось, спит еще". Наконец, дверь открылась. "Она" оказалась пожилой женщиной, одетой в потертый домашний халат. "Здравствуйте, вот мы тут... вот, если можно... хотели бы посмотреть...", - проблеял я что-то невразумительное, ни на что не надеясь. "Пожалуйста, - неожиданно ответила женщина, - только сейчас я пол мою. Не могли бы вы зайти попозже, часов в 8 вечера?"
В 8 часов вечера с киевским тортом в руках мы стояли перед дверью. Ах уж этот киевский торт! В Москве это был бы немыслимый деликатес. А здесь - так, обыденщина. Впрочем, все равно красиво.
На этот раз открыли сразу и пригласили в дом. Выяснилось, что зовут женщину Мария Васильевна Лисович. То есть мало того, что она - дочь булгаковского Василисы, персонажа, прямо скажем, не положительного, она еще - и сама отрицательная героиня очерка В. Некрасова, та самая "неряшливая старуха". Это как встретится с Бабой-Ягой, дочкой Кащея Бессмертного...
Войдя в сени, мы пошли не вниз, где по роману жила семья Василисы, а наверх, в апартаменты Турбиных-Булгаковых. Именно здесь жила теперь семья бывшего хозяина дома. Вошли в обширную полутемную гостиную. Прямо перед нами была покрытая белыми изразцами печь, а в центре - большой стол. На столе лежало несколько альбомов с фотографиями, какие-то тетради, старые письма, - хозяйка явно ждала нас. Над столом висел уютный абажур. Не знаю, как насчет стола и абажура, но печь, скорее всего, была та самая, "Саардамский Плотник", замечательная печь, которая на своей ослепительной поверхности несла когда-то различные надписи и рисунки. Сейчас поверхность ее была так же ослепительна, но, увы, надписей и рисунков не несла. Не сохранили, никому не нужно было.
Цели определенной у нас не было, разговор пошел обо всем и ни о чем. Мы не стали спрашивать о визите Некрасова, Марья Васильевна заговорила на эту тему сама. "Понимаете, Виктор Платонович был немного не в себе, - иначе говоря, мелькнуло у меня, в изрядном подпитии, - и я не могла его впустить. Никакого разговора у нас вообще не было. Но я не обижаюсь на него. Ведь у него такая тяжелая жизнь. И он - примерный сын, знали бы вы, как трогательно он заботится о маме..."
Очевидно хозяйка привыкла к темам, которые интересовали визитеров, и смело переходила к ним сама. "Папа совсем не плохо относился к семье Булгаковых, но представьте себе: чья власть в городе, непонятно, ходят какие-то люди, а они, Булгаковы, во весь голос поют "Боже, царя сохрани"! Конечно, папа сделал им замечание..." Потом пошли воспоминания. "Вообще Миша был очень едкий человек. Я дружила с его младшей сестрой, и мы очень его боялись. Обычно он нас не замечал, но иногда вдруг без всякой причины мог сказать что-то очень обидное..."
Оказалось, что Марья Васильевна в течение многих лет была в переписке с многочисленной семьей Булгаковых. Часть полученных писем лежала на столе, она зачитывала отрывки из них. От нее мы узнали, что один из братьев Михаила Афанасьевича, Иван, жил после революции в Париже, играл на балалайке в ресторанах, пил; другой, Николай, тоже жил в Париже, но был профессором Пастеровского института. О судьбе самого известного представителя семейства дочь Вас. Лисовского была прекрасно осведомлена и книги его читала, хотя, естественно, не была согласна с характеристикой папы-Василисы. Пожалуй, на Бабу-Ягу Марья Васильевна не тянула, так что можно было считать ее просто дочерью Кащея Бессмертного.
... Детали этого разговора выветрились из памяти. Осталась аура: мы сидим в гостиной, под низким абажуром, напротив большой печи, покрытой белыми изразцами, - в той самой комнате, где сиживали герои "Белой гвардии" и решали свои проклятые вопросы.
Сразу по возвращении в Москву я записал этот разговор, но во время многочисленных переездов (и немногочисленных обысков) записи пропали. Кто уж теперь знает, что скрывалось в протоколах обысков под словами: "Записи на отдельных листах..." и где эти записи!
"А я вам не верю!", - не сказал, а скорее вскричал Борис Германович Закс, когда я, возвратясь из Киева, сидел у Заксов и делился своими впечатлениями. Квартира Заксов была одним из немногих московских диссидентских пристанищ. Дочь их Юла активно занималась правозащитными делами; сын, Андрей Твердохлебов, был в числе трех основателей комитета прав человека (вместе с А. Д. Сахаровым и В. Н. Чалидзе); в то время он находился в ссылке. Сам Борис Германович долгие годы работал в "Новом Мире", входил в редколлегию журнала, когда главным редактором был Твардовский.
"Почему я вам должен верить, а Виктору нет? Я Некрасова знаю давно, он порядочнейший человек и врать не станет", - продолжил Борис Германович. "Но ведь я рассказываю то, что видел и слышал, а Некрасова вы только читали", - пролепетал я, но Б. Г. был непреклонен.
И тут я понял, что для Бориса Германовича нет разницы, читать ли написанное человеком или разговаривать с ним. Литература в его понимании не терпит ни малейшей лжи. Посему отсутствие Виктора Платоновича во время разговора только осложнило мою задачу. То, что он сказал (написал), уже сказано, уже вырублено топором, и переломить это словами высказанными невозможно. Посему, наверное, и не вызывал сомнений вопрос, кому верить: известному писателю Михаилу Булгакову или неизвестной Марье Васильевне Лисович. Первый навеки припечатал жалкого, трусливого и жадного домохозяина Василису, который для второй был любимым, честнейшим и благороднейшим папой.
В конце концов, какая разница, кем он был на самом деле? Пусть историки и литературоведы решают, отравил ли реальный Сальери реального Моцарта и приказал ли Борис Годунов убить царевича Дмитрия. Для нас же навеки останутся созданные гением Пушкина образы завистника Сальери и измученного угрызениями совести царя Бориса.
То же самое - и с Василисой. Для истории он останется персонажем романа Булгакова, давно живущим своей отдельной от реального Василия Лисовича жизнью.
Наверное, лучше не давать персонажам реальные имена...
"Откуда вы? - спросила нас Марья Васильевна. -... Из Москвы? Пожалуй, вы у меня первые москвичи в этом году. Из-за границы многие едут. А вот из Москвы - редкость..." После этого она достала какую-то амбарную книгу, как выяснилось, книгу посетителей, где мы оставили свои автографы.
Недавно я узнал, что теперь в этой квартире - музей. Туда водят туристов, все им показывают и рассказывают. А та книга посетителей сама превратилась в музейный экспонат - и напоминает, что дом, где жил и творил гениальный Булгаков, помогла сохранить дочь его отрицательного персонажа Василисы.
Рекомендуем посетить:
Теги:Игорь Коган
Поддержка нашего журнала: